кино

Апокалипсис по Тарру

В «Ракурсе» прошла долгожданная премьера «Туринской лошади»

Если бы не усилия киноведов, так и остался бы новый шедевр венгерского режиссера Белы Тарра незамеченным самарским зрителем. А ведь удостоенный Гран-при жюри «Берлинале-2011» и приза ФИПРЕССИ фильм является, пожалуй, самой сильной за последнее время киноисторией про конец света.

Бела Тарр — из тех авторов, чьи имена не на слуху у широкой аудитории. Медленные фильмы выпускника Будапештской академии театра и кино в последнее время не выходят в прокат, и неудивительно, что многие зрители о нем попросту не слышали. Зато его любит жюри крупных кинофестивалей. Правда, и фестивальная аудитория узнала о Тарре, снимающем полнометражные фильмы с 70-х, лишь в 90-е годы. К тому времени у мастера уже сложился свой фирменный стиль: от посвященных социальным вопросам венгерского народа лент в традициях любимого им Джона Кассаветиса (в список любимцев он также добавляет Брессона и Одзу) режиссер, как сам признается, перешел к «метафизическому кинематографу». Неизменно черно-белые фильмы Тарра, который с 1985-го снимает кино по сценариям писателя Ласло Краснахоркаи, отличает неторопливое повествование, длинные гипнотизирующие зрителя кадры и непреодолимое чувство онтологической тревоги, за что многие критики сравнивают венгерского режиссера с Бергманом и Тарковским. Хотя сам он в качестве главного своего художественного ориентира называет Райнера Фассбиндера.
 «Туринская лошадь» стала, пожалуй, главным из всех режиссерских высказываний Тарра. Настолько исчерпывающим, что 56-летний Тарр посчитал необходимым поставить точку в своей творческой биографии и официально назвал новое детище своим «последним фильмом». Поводом для съемок «Туринской лошади», а затем и прологом к фильму, стала история, случившаяся с Фридрихом Ницше 3 января 1889 года в Турине. На глазах у философа незадачливый извозчик исступленно сек лошадь. Не выдержав вида страданий, Ницше в слезах бросился к несчастному животному и обнял его. Сознательно или нет, философ тем самым фактически воплотил в жизнь аналогичный эпизод сна Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского. По одной из версий, эмоциональное потрясение философа было настолько сильным, что он в итоге сошел с ума, замолчал и последние 10 лет своей жизни провел под присмотром матери и сестер.
 В одном из интервью Тарр признался, что, заинтересованный этой историей, он стал фантазировать на тему дальнейшей судьбы лошади — так и появился фильм. Парадоксальным образом эпизод с лошадью вылился у венгерского режиссера в размышление о конце света. В фильме нет Ницше, а бедовая лошадь «делит кадр» с кормящим ее мрачным одноглазым, одноруким крестьянином и его дочкой, у которой, наоборот, «все на месте», за исключением собственного мнения и эмоций. Герои живут на пустынной городской окраине, где кроме одинокого дерева на склоне ничего не растет, а единственным назойливым соседом является по-волчьи воющий бесконечный ветер. Практически не говорящие персонажи словно превратились в лишенных мыслей «безгласных тварей», повторяющих раз навсегда заведенный жизненный порядок: пробуждение, прогулка к колодцу за водой, кормление животного, завтрак и пр.
 В «Туринской лошади», как и в предыдущем фильме «Человек из Лондона», Тарр сохраняет интерес к повседневному монотонному существованию «в клетке бытия» личности, которой дается шанс изменить свою жизнь. Но герои нового фильма таким шансом не пользуются и вообще о нем не думают — они привыкли. Единственным «рефлектирующим», бунтующим против рутины существом оказывается... лошадь: она отказывается идти в город. Впрочем, и без нее, пусть и немного нарушенный, жизненный цикл все же восстановится.
 Неуютный дом со странной семьей на бесплодной земле становится у Тарра микромоделью мира после непонятной катастрофы, последствия которой зритель ощущает в каждой детали быта, от бутылки водки до свежеиспеченной картошки. Непреодолимая метафизическая тоска буквально носится в воздухе с порывами ветра. Совершенно очевидно, что у Тарра речь идет о некой постоянной катастрофе, происходящей в душе человека. Катастрофе, следы которой регистрируются лишь в скупых, но два с половиной часа достающих зрителя, внешних проявлениях — молчании, вое ветра, стуке тарелок о стол. Катастрофе, которая приводит к отчуждению человека от мира, себя, разрывает связи между родственниками. Непонятным образом Тарр делает так, что в общем-то обычные исполняемые человеком ритуалы и образующие эти ритуалы вещи в кадре, как и у Звягинцева в «Елене», становятся зловещими приметами конца света и образуют завораживающий зрителя визуальный космос, от которого просто невозможно оторваться. Но если Звягинцев усматривает эсхатологизм человеческой жизни в современных российских реалиях, связывает его с конфликтом «интеллигенции и народа», то Тарр облекает происходящее в форму притчи, придавая своему сюжету пространственно-временной универсализм. Минималистичное зрелище армагеддона под названием «Туринская лошадь» близко не только «Елене», но и «Меланхолии» фон Триера с той лишь разницей, что Тарр отказывается от бесконечного числа культурных аллюзий и реминисценций, к которым прибегают его «товарищи», и показывает апокалиптику в самой жизненной «ткани». В общем, в этот эсхатологичный год «Туринская лошадь» определенно заслуживает просмотра. Ее необходимо посмотреть хотя бы для того, чтобы понять одну простую вещь: конец света находится в нас самих.

Последние статьи

20 августа
19 августа
16 августа
15 августа
14 августа
12 августа
09 августа

Архив Культура

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
27 28 29 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1