Персона

«Самара - это город, где мы голодали»

Встреча Людмилы Петрушевской с журналистами на Второй литературной биеннале «Из Самары с любовью» неожиданно превратилась в монолог Людмилы Стефановны. Она рассказывала и рассказывала, припоминая все больше душераздирающих подробностей своего куйбышевского детства (с трех до девяти, с 1941-го по 1947-й). И вроде бы уже спросили про «Сказку сказок» (мультфильм Норштейна, по которому массовый зритель в первую очередь знает Петрушевскую), а она снова сбилась на победный май, «Утомленное солнце», голодный послевоенный Куйбышев…

Когда слушаешь этот монолог («исповедь дочери века», как говорит сама Петрушевская) — веришь, что к таким воспоминаниям трудно не возвращаться. И еще чуть-чуть понимаешь про «истоки художественного мира» писателя. На самом деле этот рассказ (более подробный и четкий, с историями многочисленных родственников) можно прочитать у Петрушевской в «Маленькой девочке из «Метрополя», но все-таки у живого слова, да еще и сказанного под впечатлением от возвращения в город - своя особая цена.

«Мой детский сад стал Музеем модерна»

«Вчера я заходила во двор, в котором выросла. А сегодня выяснила, что мой детский сад стал Музеем модерна. Надеюсь, что Театр оперы и балета сохранил пожарную лестницу, по которой я поднималась однажды, чтобы посмотреть спектакль. И что существует еще базар, на котором мы подбирали капустные листья с земли, а тетушка спросила: «Это вы для козы?» - и моя тетка заплакала. Для меня Самара - это возвращение в те места, где мы голодали, и где непонятно, как остались живы. Но остались. И туберкулез, с которым я приехала сюда трехлетней, зарубцевался. И спасла меня женщина, когда я тонула в Волге. Осталась жива, спасибо Самаре.

Я родилась в гостинице «Метрополь», где жил мой прадед Илья Сергеевич Вегер, старый большевик, доктор, комиссар, одним из первых пошел за Лениным в 1898 году. Старшие члены моей семьи были репрессированы, расстреляны, сидели подолгу в лагерях, но Дедю моего (я так его называла) не трогали. Его толкнули под машину только в 1948-м, как и Михоэлса.

Мы были при Деде. И вот в октябре 1941-го женщин и детей стали отправлять из Москвы. По улицам летали горящие листы бумаги — все жгли архивы, ждали, что войдут немцы. Прадед, как опытный боец и квартирьер, посетил эшелон, в котором мы должны были ехать. Там были открытые платформы, на которых стояли новенькие троллейбусы. Считалось  экстра-шиком ехать в троллейбусе. Но отопления не было, а зима начиналась лютая. В конце эшелона была прицеплена теплушка, такая же ледяная, как и все остальное. Дедя с мамой и тетушкой завезли туда все, что было в доме — одеяла, подушки, матрасы. К ним присоединился начальник поезда. На первом же перегоне он достал камелек, и у нас была печка, на которую ставили чайник. Я всю дорогу сидела у прадеда в дохе, как кенгуренок, и сквозь отверстие видела этот огонек. Так мы добрались до Куйбышева.

Дедушка вышел раньше, и когда мы приехали, у нас уже была комната. Мы проходили сегодня мимо краснокирпичного дома с высокими окнами (Челышовский дом на Красноармейской. — К.А.), я думаю, что там. А потом нам дали две комнаты в гарнизонном доме на углу Фрунзе и Красноармейской. Там мы жили до 1943 года, а потом мама получила вызов в ГИТИС и уехала учиться, а прадед (тоже по вызову) уехал обратно в «Метрополь». Чтобы вы знали: люди, которые уехали в эвакуацию из Москвы и Петербурга, не имели права вернуться обратно без вызова от предприятия. Я потом жила в детском доме под Уфой, там весь состав педагогов был из Ленинграда.

В общем, мы остались в одной комнате. Тетушку как члена семьи «врагов народа» вскоре вызвали в НКВД, всю ночь у нее был допрос, и утром она не успела на работу. И была вынуждена лечь в психушку, иначе 5 лет лагерей за опоздание. Мы оказались практически без денег — мама присылала иногда, но она была студенткой, что она могла прислать. У нас была буханка хлеба на троих на два дня. По-моему, такая норма была в блокадном Ленинграде. Одежды не было никакой, и зимы подряд мы лежали. Голодные лежат или бегают. Когда наступало в конце марта теплое время, я уже вовсю босая бегала по городу — искала себе пропитание. Когда начинало уже что-то колоситься и зреть, я ела акациевые стручки, и еще в траве такие зелененькие колобашки. А раз в два дня в ОДО приходила хлебная карета. Открывалась дверь, и солдаты выносили поддоны с черным хлебом. Пахло так, что в скулах ломило. А когда они уходили, мы забирались в повозку и ели крошки.  Моя тетушка (она была такая маленькая, худенькая), ходила зарабатывать на пристань - таскала мешки, ящики.

Ну и милостыню я просила. Не очень удачно. Просишь же всегда копеечку, а когда дают копеечку — обижаешься. Еще за мной охотился наробраз, чтобы отвезти меня в детский дом, страшная тетя. Я была, конечно, худая, как жертва Освенцима — две ноги и пузо. Голодные же все с пузом. Один раз я даже услышала про себя «девка беременная».

«Бабушку и тетю увидела через 9 лет»

Ну, а что касается жизни духовной, книг у нас почти не было, в библиотеку ходить мы не могли, кто нас пустит, людей в обносках, без обуви? Но при этом семья моей бабушки была высокоинтеллигентной семьей. Мой дед - Николай Феофанович Яковлев, профессор лингвистики, друг Романа Якобсона, создатель теории фонем, организатор Московского лингвистического кружка, на филфаках всего мира знают его имя.

У нас в Куйбышеве было  четыре книжки, одна из них «Краткий курс истории ВКП(б)», из которой я скоро начала шпарить целыми цитатами, до сих пор помню «и тронулась река народного волнения, тронулась»; другая - полное собрание сочинений Маяковского, Маяковский за моей бабушкой в свое время бегал и называл ее «Голубая герцогиня», но она выбрала моего дедушку. И вот оказалось, что бабушка, когда мы лежали зимой, читала мне наизусть «Мертвые души» и «Портрет» Гоголя и, видимо, «Войну и мир» Толстого. Тетушка рассказывала, что уже в Москве, когда их реабилитировали, дали орден, кремлевский паек и так далее, бабушка слушала по радио «Войну и мир» и продолжала цитировать после окончания трансляции.

Незадолго до приезда мамы я ушла из дома, от бабушки и тети. Ушла, потому что мне приснился страшный сон, что они - Бабы-яги. А меня уже не выпускали гулять, я была взрослой девочкой 9-летней, за меня боялись. Я вышла на балкон, перелезла на соседний, оттуда дотянулась до следующего, а там была пожарная лестница. Через 9 лет только я увидела бабушку и тетю, когда их реабилитировали и вернули в Москву. Моя бабушка спросила: «А это кто?» Мне было уже 18 лет.

Когда я ушла, меня хотела удочерить женщина, у которой умерла дочь. Она привела меня к себе, вымыла, вычистила вшей, но так было страшно, у нее было темно и висел на стене портрет умершей девочки с черным бантом. Я от нее тоже ушла. А через два дня за мной в Куйбышев прилетела мама, после четырех лет отсутствия. Меня поймали во дворе брат и сестра, которые всегда меня били, и сказали: «Твоя мама приехала». Я не хотела идти, но они повели меня на четвертый этаж, и я увидела маму. Она варила манную кашу с молоком, маслом и сахаром. Когда я увидела ее, я стала страшно плакать. А когда мама начала кормить меня с ложечки, меня вырвало. И до сих пор я ненавижу манную кашу. Мама привезла мне трусики, маечку, носочки, сандалики и даже пальто! В 40-градусное тепло. И мы на самолете полетели в Москву. А надо сказать, пока я жила в Куйбышеве, я все время пробиралась в ОДО на фильмы. А какие фильмы показывали? «Сестра его дворецкого», «Королевские пираты» - «трофейные» американские картины. И я запомнила, что город — это огромная вереница машин, небоскребы... И мама привезла меня в Москву, и мы стояли на светофоре напротив «Метрополя», 1947 год, 6 утра. Машин на светофоре было всего четыре штуки. Я прямо разочаровалась.

Прадедушка по-прежнему жил в «Метрополе», его убили спустя год. Когда он пошел к Аввакумову и стал говорить, что его детям дали 10 лет без права переписки, 10 лет прошли, где дети? Два раза сходил, а потом попал под машину на углу улицы Горького. Кто-то толкнул его под машину «Хлеб», в таких возили заключенных. Он лежит на Новодевичьем, а рядом как бы могилы всех его расстрелянных детей (плачет).

Когда мы сочиняли «Сказку сказок», Юра (Норштейн. — К.А.) сказал, что хочет делать фильм о своем военном детстве. Ну каком военном, ему всего пять лет было, когда кончилась война, а мне все-таки почти семь. Поэтому туда попала песня «Утомленное солнце», которая изо всех окон в те годы в Куйбышеве звучала. А на 9 мая по всем улицам гремели репродукторы, патефоны, гармони, балалайки... И все угощали. А я бегала с ними с 4 утра, потому что проснулась от шума: по Красноармейской вниз к Волге неслась волна кричащих людей, они кричали: «Капитуляция! Капитуляция!» Качали всех, кто в форме — а кто в форме был? Тыловики, боже мой, чего их качать-то.

Вот вам небольшая исповедь дочери века».

Когда мы сочиняли «Сказку сказок», Норштейн сказал, что хочет делать фильм о своем военном детстве. Ну каком военном, ему всего пять лет было, когда кончилась война, а мне все-таки почти семь

51

Последние статьи

06 декабря
05 декабря
04 декабря
03 декабря
02 декабря

Архив Культура

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1