История

Вот раньше жизнь...

Завтра бренду «Волжская коммуна» исполняется 80 лет.

Напоминание об этом факте пришло в редакцию из-за океана. Точнее, из библиотеки Конгресса США. Спасибо специалисту европейского одела Анжеле Кэннон (Angela Cannon - Reference Specialist European Division Library of Congress). В ноябре она прислала на сайт «ВК» фото нескольких номеров нашей газеты из хранящихся в библиотеке, и запрос: с каких пор «Волжская коммуна» именно так называется. Ответили… И тут же поняли, что юбилей надвигается. Ведь 80 лет тому назад на основании постановления крайкома ВКП(б) от 6 декабря 1929 года газета «Средневолжская коммуна» была переименована в «Волжскую коммуну».

Редактором, при котором газета последний раз изменила свое название, был  Филипп Ксенофонтов.  В номере «ВК», посвященном Дню печа­ти (5 мая 1930 года, « Волжская коммуна» -  в профиль») Филипп Алексеевич  в редакционной статье «Вместо отчета» пишет: «Самый капи­тальный факт: все напе­чатанные нашей газетой материалы за отчетный период по крупным объектам самокритики подтвердились не менее чем на 95%.  Подтверждаемость всех остальных разоблачений (средних и мелких) - 85%, подтверждаемость ненапечатан­ных заметок, посланных на расследование в со­ответствующие органы для установления фактов на месте - 57%.»...
Знал бы, уважаемый Филипп Алексеевич, как зловеще «аукнется» и не в таком уж  далеком будущем используемая им здесь терминология: «подтверждаемость разоблачений», «соответствующие органы». Ведь все, как известно, начинается  со слова. Именно благодаря словесной эквилибристике и пропаганде  абсурд становится нормой. И наоборот...
В Самару на должность редактора газеты «Волжской коммуны» Ксенофонтов приехал в 1929-м. Он - не новичок в газетном деле (к тому времени у него уже был опыт редактирования краевой газеты Средне-Азиатского Бюро ЦК ВКП(б) «Правда Востока»), в работу включился, что называется, сходу. На страницах «Волжской  коммуны» появляются его статьи на политические и  эконо­мические темы, причем круг их не ограничивается мест­ными рамками. Рецензирует книги, брошюры, откликается на события дня. То это статья об уроках китайской революции, то основательные исследования о налогообло­жении крестьянских хозяйств, создании фундамента социалистической экономики. Но самый большой резонанс вызвали «Злые заметки», опубликованные  в «Волжской коммуне»  21 июня 1930 года. Фельетон по тем временам смело обличал приспособленцев, бюрократов и обывателей с партийными би­летами. В «Злых заметках» (их перепечатала одна из столичных газет) кто-то в  высших эшелонах власти усмотрел (и не без основания, заметьте) подрыв устоев. Из ЦК тут же последовала команда: «Снять!».
И сняли. Однако  не то­лько за фельетон. Заместитель редактора Корчемник, по утверждению одного из сослуживцев, выкрал  и переслал в ЦК личное письмо Филиппа Алексеевича, где содержались достаточно откровенные высказывания о положении в пар­тии. Также, очевидно, сыграли свою роль в дальнейшей судьбе  Ксенофонтова и подозрения, высказанные в его адрес коллегой по «ВК» и будущим редактором газеты Лазарем Рубинштейном, и не кому-нибудь за кружкой пива, а партийному боссу края...
...Рассказывает первый секретарь крайкома Шубриков: «Я здесь должен сказать, что одним из ини­циаторов постановки вопроса о Ксенофонтове был Рубин­штейн. А дело было так. Рубинштейн... прибегает ко мне и говорит, что есть опублико­ванная статья Ксенофонтова, в которой нет ни одного слова о кулаке. О навозе, о лоша­дях и т.д. есть, а о кулаке ни сло­ва... Вечером мы собрали всех членов бюро крайкома партии и, насколько мне помнится, крепко протерли Ксенофонтова. Объявили ему строгий выговор и опубликова­ли в печати. Мы и тогда подходили таким образом, что у Ксенофонтова это результат делячества, что он увлекся на­возом, лошадьми, организацией труда в бригаде, а о кулаке забыл. Мы не могли представить, что Ксенофонтов сознательно мог написать правую статью... Я это рассказал, чтобы было яснее с Ксенофонтовым. Ведь Рубинштейн, будучи другом  Ксенофонтова, первый под­нял вопрос о его статье, ска­зал, что она написана не случайно, что это отражение его колебаний…».
А одним из первых в досье на Ксенофонтова оказался документ с пока­заниями журналиста «ВК» Шептухина: «В 1929 году в краевой газете «Волжская коммуна» образовалась группа, возглавляемая Филиппом  Ксенофонтовым, которая овладела редакцией, открыто ведя дискредитирующие пар­тию и власть издевательские разговоры, использовала страницы газеты для клеветнических выпадов против  партии... Участники троцкистской группы собирались в кабинете редактора Ксенофонтова и речи направленные против ру­ководства ВКП(б)», из кабинета редактора раздавались при этом открыто…».
Да, не был Филипп Алексеевич белым и пушистым по отношению к генеральной линии. Открыто, как сказано в письме, ставил под сомнение исторические решения, пытался как-то по какой-то своей колее идти. Мнение свое имел и самое страшное высказывал его среди товарищей, как ему тогда казалось, по работе. И, по-видимому, нецензурно (не с лексической, а политической точки зрения). Ведь, как в любой шутке есть только доля шутки, так и в доносе  этом наверняка есть доля правды... Я даже представляю, как это бывало: номер подписан «в печать», на столе среди оттисков отыскиваются и раскладываются традиционные для «Коммуны» прошлого века шахматы. Кто-то уже сгонял за «казенкой». И начинается неспешный откровенный мужской разговор за жизнь и политику...  И  дым коромыслом. Чтобы проветрить кабинет - открывают двери. А разговоры ведутся отнюдь не шепотом. Ну, и понятно, «что потом»…
Осенью трид­цатого года Ксенофонтов уезжает в Мо­скву, оставаясь при этом членом редколлегии «ВК» (отсюда его не «вычистили») в Институт красной про­фессуры. Учится, активно со­трудничает  с «Рабочей газетой» ЦК, где является одним из основных авторов по важнейшим политическим вопросам.
...Арестовали Ксенофонтова в Самаре 16 марта 1937 года. А через три дня после ареста вывели из состава пленума краевого комитета партии и исключили из рядов ВКП(б), как «троцкиста-двурушника».
В справке на  арест Ксенофонтова сотрудник УГБ НКВД лейтенант Деткин напишет: «В 1929 году, будучи редакто­ром краевой газеты, сгруппи­ровал вокруг себя троцкист­скую группу из числа работников редакции...».
Однако, несмотря на старание следователей, дело не клеилось. Обвинение, построенное на «признаниях» и общих фразах о контрреволюционной троцкистской деяте­льности и будто бы готовя­щемся покушении на вождя т. Сталина, при допросах рушилось подобно карточному домику. Ксенофонтов стоял на своем: «Ни в каких троцкистских ор­ганизациях я никогда не состоял и не состою, если не считать моего участия во внутрипартийной дискуссии 1923 года»...
Ксенофонтова под конвоем доставляют в Москву. Самарский чекист Деткин, пожалуй, мог бы не корить себя за «профнепригодность» — его коллеги в столице тоже не на раз раскрутили «дело»  Ксенофонтова. Из Лефортовской тюрьмы он напишет на скудной четвертушке листа:
«Прокурору Союза республики т. Вышинскому от заключенного  Лефортов­ской тюрьмы, одиноч. камера №170,  Ф.А.  Ксенофонтова.
Заявление
От 10.06-37 г.
На меня накинута петля са­мой грязной грубоазиатской провокации. Я дал исчерпывающие пока­зания по всем обвинени­ям, к слову, в свое время разо­бранным в Комиссии партконтроля при ЦК (1935 г., март). Ни одного конкретного факта моей «деятельности» следствие не называет. Я просил очную ставку с моими «обвинителями», но мне в этом отказывают. В наказание за то, что я не хочу признавать нелепые обвинения, меня перевели в оди­ночку. Мое положение буквально безвыходное. Я прошу вас, гражданин прокурор социалистического государства, предоставить мне одно право: право на защиту от провокационных обвинений совсем неведомых мне личностей. Я прошу конкретно: во-первых, очной ставки с моими «обвинителями» и, во-вторых, присутствия при этой ставке представителя прокуратуры Союза».
Целый месяц (теперь уже без протокола) из него выбивают «признание». И только 8 июля он напишет под диктовку Ежову: «На протя­жении 4-х месяцев нахождения в тюрьме я  думал, что органы НКВД не сумеют разобла­чить меня. А теперь я решил встать на колени перед НКВД и дать возмо­жность правдиво и сурово на­казать меня».

Авторство этого «покаяния» наверняка не могло принадлежать журналисту Ксенофонтову. Не его это стиль. 
...Официальная справка утверждает, что Ксенофонтов умер в тюрьме, в январе 1938 года. До суда. По другим сведениям Филипп Алексеевич Ксенофонтов, уже ни на что не надеясь, добровольно ушел от суда и следствия, покончив с собой в тюрьме осенью тридцать седьмого...
Впоследствии Филипп Ксенофонтов, как водится, был полностью реабилитирован. А в феврале 1940 года Военная коллегия Верховного суда СССР признает установленным, что «Деткин (следователь,  открывший «дело» Ксенофонтова), используя свое положение начальника отдела УНКВД по Куйбышевской области, проводил вредительскую работу, направленную на избиение партийно-советских кадров...» и делает соответствующие духу времени оргвыводы. Так что «награда» не заставила себя долго ждать и нашла героя. Да и упомянутый здесь секретарь обкома Шубриков, который «крепко протер» Ксенофонтова, и "друг"-Рубинштейн, и прокурор Вышинский, так и не ответивший на письмо Филиппа Алексеевича, также пострадали от власти. Только вот, что случилось потом с журналистами Шептухиным и Корчемником я не знаю. Может быть, они  прожили долго и счастливо, рассказывая потомкам о том, как хорошо было раньше. Мол, вот раньше жизнь... Но в «Волжской коммуне», за прошедшие 80 лет, я их заметок так и не встретил. К чести газеты, будет сказано.
 

 

47

Последние статьи

22 марта
21 марта

Архив Общество

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31 1 2 3