Клиническая кардиология

99% возможностей кардиохирургии доступны в Самаре

Владимир Горячев: «Самая сложная операция - та, которую ты делаешь в первый раз»
Чтобы отечественная медицина стала задавать моду на рынке технологий, нужны инвестиции в фундаментальную науку, считает Владимир Горячев
Чтобы отечественная медицина стала задавать моду на рынке технологий, нужны инвестиции в фундаментальную науку, считает Владимир Горячев

Главный специалист минздрава области по детской хирургии и кардиологии, зам. главврача по хирургии Самарского областного клинического кардиологического диспансера Владимир Горячев считает, что в медицине чудес не бывает: все достижения профессионалов — результат их планомерной работы, а не озарений. Поэтому и рецепт технологического прогресса отечественного здравоохранения очевиден: для медицинской науки и практики должны быть созданы комфортные условия для стабильной системной работы.

В  Самарском областном клиническом кардиологическом диспансере заканчивается исследование нового препарата, который может быть использован в кардиохирургии новорожденных. Исследование проводилось по заказу иностранной компании Bristol-Myers Squibb. Пример показателен: пока ведущие региональные медучреждения не могут диктовать моду на научные разработки в медицине и выступают практическими и тестовыми площадками для внедрения и адаптации импортных инноваций. 
Насколько всесильны технологии кардиохирургии? И что из того, что изобретено в этой сфере в мире, сейчас доступно в самарском кардиодиспансере?
Наивно было бы полагать, что кардиохирургия может все, но 99% из того, на что она способна, доступно у нас в диспансере. Мы осуществляем весь спектр вмешательств, который существует в Америке и Европе, приблизительно с теми же результатами. За исключением разве что очень узких и специфических отраслей. Думаю, сейчас вопрос овладения новыми технологиями не столь актуален, как проблема удовлетворения потребности в высокотехнологичной медпомощи. Ее решение — в компетенции не хирургов, а организаторов здравоохранения. Надо отметить, что сейчас заметен существенный прогресс в этом направлении — год от года  финансирование сердечно-сосудистой хирургии увеличивается. Сейчас оно составляет примерно 160-170 млн рублей в год.
Как это соотносится с количеством очередников?
С очередью хитрая штука, я вам скажу. Список тех, кто нуждается в оперативном лечении, по большей части состоит из больных с каронарной патологией, ишемической болезнью сердца. Их примерно 5-7 тысяч. Но из них, как правило, согласны на вмешательство только 1,5-2 тысячи. Значительно меньше список пациентов с нарушениями ритма сердца – 400-600 человек. Раньше были листы ожидания и на клапанные, и на детские операции. Сейчас детской очереди нет, благодаря системному финансированию она была устранена в течение двух лет, это позволяет нам принимать и оперировать всех «с колес». Близка к исчерпанию и очередь на клапанные операции. В ней осталось человек 150. Это и листом ожидания строго назвать нельзя - месяц-другой, не больше. Для плановых операций это недолго.
Финансирование текущих операций - главное условие обеспечения доступности медпомощи? Или важно еще и технологическое обновление, новое оборудование?
В конечном счете все упирается в финансирование. Все, что делается в хирургии сердца, до последнего винтика является дорогостоящим. Наша промышленность не выпускает ни расходного материала, ни ниток, ни оксигенаторов (устройств для насыщения крови кислородом. - Прим. ред.), ни инструментария, ни осветителей, ни аппаратов искусственного кровообращения. Все, на чем мы работаем, — это импорт. Но надо сказать, что сейчас острой потребности в каком-либо новом оборудовании  у нас нет. Диспансер получил необходимую технику много лет назад, сейчас ей требуется разве что плановое обновление. Согласно нормам, оно должно проводиться, кажется, каждые 10-11 лет. Чаще и не нужно - сейчас в кардиологии нет каких-то принципиально новых изобретений. Многое из того, что сейчас внедряется в практику, давно изобретено.
Неужели все?
Ну, нет, конечно, не все. Просто сейчас нет жизненной необходимости гоняться за изобретениями — ничего судьбоносного появиться не может. Хотя новации, безусловно, есть. Чаще – в расходных материалах. Например, сейчас изобрели рассасывающиеся стенты для каронарных сосудов. Через два месяца такой стент растворяется, и сосуд работает как без вмешательства. Это передовая технология, но до нас она пока не дошла – процесс лицензирования разработки долог. Но, можете быть уверены, как только она появится на рынке, мы будем ее покупать.
А сколько времени проходит от того момента, как технология появляется на мировом рынке, до того, как она начнет применяться в самарском диспансере?
Если это действительно нужная вещь, в самарском диспансере она появится тут же, как будет представлена на российском рынке. Например, сейчас у нас работает криогенная техника, которая, помимо диспансера, в России есть только в научном центре сердечно-сосудистой хирургии им. Бакулева.
Должен ли практикующий врач отслеживать новейшие разработки, или его забота — текущая работа?
Одно невозможно без другого. Отслеживание технологий – неотъемлемая часть работы. Без постоянного чтения профессиональной литературы, участия в конференциях нельзя представить жизнь в профессии. 
А перед вами стоит задача принимать участие в научных разработках?
Мы – практическая площадка для создания и внедрения инноваций. Например, сейчас диспансер участвует в нескольких исследованиях по внедрению новых препаратов, которые организуют мультицентровые европейские структуры. Сейчас, например,  тестируем «Кларинет» при приглашению компании Bristol-Myers Squibb. Этот препарат изобретен давно и применяется для снижения рисков образования тромбов при стентировании у взрослых. Перед нами стоит задача оценить перспективы его применения в детской хирургии, в операциях совсем маленьких пациентов, до трех месяцев жизни.
Получается, кардиоцентр – это своего рода тестовая площадка, которая не столько предлагает новые идеи, а внедряет то, что уже есть?
К сожалению, отечественная кардиологическая наука серьезно отстает от США и Европы, чтобы мы могли удивлять мир своими идеями. В силу большого отставания мы не можем диктовать на научном рынке свою моду. Догнать бы, успеть внедрить, что уже существует.
То есть пока мы вынуждены импортировать  и идеи, и оборудование, и технологии?
Пожалуй. Пока рабочий язык современной кардиологической науки — английский. Не зная языка, не овладеть специальностью.
А есть у нас шанс заставить кардиологов мира учить русский? И что для этого нужно — опять же увеличение финансирования разработок?
Чтобы наши технологии стали внедряться в практику, сначала должна финансироваться базовая, фундаментальная наука, начиная с исследований клеток, с биофизики, биохимии. А потом уже на основе этих базовых исследований должны создаваться новые технологии. К сожалению, этот процесс был загублен. У нас была блестящая базовая наука. Но в 90-е практически все уехали, в ту же Америку. Сейчас потихонечку процесс восстанавливается, мы набираем людей. Но тот слой, который мигрировал после перестройки, до сих пор не восстановлен. Соответственно, не восстановлен и уровень науки.
А вы видите реальный научный потенциал в среде тех, кто сейчас учится у вас? 
Есть талантливые ребята. Из тех, кто сейчас проходит интернатуру и клиническую ординатуру, человека 3-4 просматриваются совершенно очевидно.
А насколько они мотивированы на работу в той отрасли, которую выбрали? Они действительно видят перспективу в практической медицине, в хирургии?
Раньше такого количества специалистов, осознанно стремящихся именно в кардиохирургию, я не видел, не замечал. В последнее время их стало больше. Чем они мотивированы, мне сказать сложно. Но, думаю, не последнюю роль здесь играет и то, что в высокотехнологичных отраслях медицины зарплата у врачей если не достойная, то близкая к тому, чтобы таковой считаться.
А что в Самаре сейчас может считаться центром медицинской науки?
Медуниверситет в первую очередь, Клиники СамГМУ. В названии нашего диспансера есть слово «клинический». У нас базируется как минимум 4 кафедры университета. Они представляют базу для научных разработок.
По каким направлениям сейчас ведется работа на кафедрах?
Во взрослой хирургии вопрос номер один – внедрение и тестирование высокотехнологичных вмешательств при остром инфаркте миокарда, у больных с острым каронарным синдромом, уже на хороших, больших статистиках (от тысячи человек), с отслеживанием отдаленных результатов. В отделении приобретенных пороков сердца выполняется работа по лечению сочетной патологии, клапанной коррекции, хирургическому лечению мерцательной аритмии. В детской хирургии в первую очередь развивается хирургия новорожденных в критическом состоянии, которые нуждаются в экстренных вмешательствах.
В какой работе вы лично принимаете участие?
Последние несколько лет я вплотную сконцентрирован на детской кардиохирургии, работаю по нескольким основным направлениям. Это хирургия новорожденных, хирургия самых сложных пороков сердца, в том числе и сердец с одним желудочком.
В каких из профильных для вас направлений ваша практика имеет наибольший научный потенциал?
Самое интересное, что вся хирургия - от самых простых пороков до самых сложных - требует одного и того же оборудования.  Техника операций также известна и устоялась еще в конце прошлого века. С тех пор, пожалуй, единственная патология, которая сейчас не получила однозначного решения — это такой тяжелый порок, как левый гипопластический синдром, когда у новорожденного отсутствует левый желудочек, аорта, артальный клапан, митральный клапан и существует только правый отдел сердца. Такие дети требуют операции в первые дни после рождения. Коррекция таких пороков многоступенчата. Нужно как минимум три операции, чтобы разделить круги кровообращения. Результаты этих операций важны для практики. Пожалуй, это основное направление исследований практической кардиохирургии новорожденных. Не думаю, что кардиодиспансер сможет предложить решение этой проблемы, это в компетенции мировых мультицентровых исследований. Но мы находимся на связи с нашими коллегами по всему миру, занимающимися этой тематикой.  
Для вас эти операции уникальны?
Вообще, нет ничего уникального. Это обывательский взгляд. Изнутри все выглядит по-другому. Самая сложная операция -  это та, которую ты делаешь в первый раз. И эту операцию сложно было делать впервые. Только  уникальности в ней никакой. Есть нормальная, обычная, планомерная работа. Вообще, ничего удивительного для ученого в открытиях нет. Для него любое изобретение - результат системной работы, к которому он идет шаг за шагом, день за днем. Никаких озарений не бывает.
Это оптимистично. Если хирург считает, что операция уникальна, но шансов на успех не так уже и много.
В нашем учреждении вы таких хирургов не увидите.

СПРАВКА
Владимир Горячев, главный специалист министерства здравоохранения Самарской области по детской хирургии и кардиологии, зам. главного врача по хирургии Самарского областного клинического кардиологического диспансера, д.м.н., профессор кафедры кардиологии и кардиохирургии Института последипломного образования СамГМУ.
Выпускник СамГМУ 1982 года, он полгода проработал по распределению в  Пензенской городской больнице, затем был приглашен в Самарский областной кардиодиспансер, где и трудится по сей день, с перерывом на  1995-1996 годы, когда работал в клинике Сент Луиса, штат Миссури. Специализируется на детской кардиологии, главное направление — хирургия новорожденных с тяжелыми сердечно-сосудистыми патологиями.  

66

 

Последние статьи

14 декабря
12 декабря
07 декабря
05 декабря

Архив Рынки

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1